Хотел бы оговориться с самого начала - в этот выделенный нам час мы
не будет говорить ни о личной жизни Владимира Семеновича, ни о водке,
ни о наркотиках, ни об обстоятельствах его смерти. Даже о его любви к
французской кинозвезде не будем. Мы поговорим о том, о чем почти не
говорят - о его искусстве, а именно - об искусстве поэта.

Может, кому-то это покажется скучноватым, но давайте рискнем. Можно
посвятить передачу его актерской карьере - но лучше сделать это в
другой раз и с кем-то другим.

Итак, Высоцкий - поэт.

Когда-то это словосочетание воспринималось как некий нонсенс,
казалось очень странным, в лучшем случае - спорным. Я впервые
произнес слова "поэт Владимир Высоцкий" году в 1970-м, когда юношей
впервые открыл его для себя и сразу почувствовал, что это большой
поэт. На меня тогда посмотрели с удивлением. Ну, говорили мне, поет
под гитару, но - поэт? Поэт - это Евтушенко, Вознесенский,
Рождественский, Ахмадуллина. А Высоцкий?

Мне было трудно переубедить их, люди мыслят в основном стереотипами.
Не член Союза писателей, в магазинах нет его книг, да и тексты свои
он не читает со сцены, а поет, бренча при этом на простой гитаре. До
самой смерти не решались называть его поэтом. Да и после... Белла
Ахмадулина написала над его свежей могилой стихи - и акцент сделала
на сыгранных им в театре ролях. Вознесенский назвал его поэтом, но
снисходительно-великодушно: "меньший брат".

Высоцкий же был старшим - по таланту, по значению, по влиянию на умы
и сердца, а не по возрасту - братом поэтов 60-х - 70-х годов.

Высоцкий - поэт без каких-либо скидок, без снисхождения, об этом
свидетельствуют написанные им тексты. Глубокий литературоведческий
анализ не оставляет сомнений в том, что перед нами - поэт в полном
смысле этого слова. Каждая строка в любой его песне кричит: "Я
написана поэтом, большим поэтом". Меня поразили слова уже первой его
песни, которую я услышал. Это была десятая магнитофонная копия,
сквозь треск и шум слова я различал с трудом:

"Говорили они про охоту,

над угольями тушу вертя:

"Стосковались мы, видно, по фронту,

по атакам, да и по смертям".

Это было резким вызовом официальной поэзии тех лет. Тогда Госпремии
давали за строку "Хотят ли русские войны?" Эта строка помогала
скрывать истинную политику Советского Союза, которая навязала миру
гонку вооружений.

И поэтическое мастерство Высоцкого можно весьма объективно оценить,
измерить. Рифмы, ритмы, образный строй, эпитеты - во всем рука
профессионала. Вот четыре строки из песни "Тот, который не стрелял".
В приговоренного солдата направлены ружья ребят из его же взвода:

Рука упала в пропасть

С дурацким криком "Пли!"

И залп мне выдал пропуск

В ту сторону земли.

("Тот, который не стрелял")

Здесь поэзия - все, от начала и до конца. Мастерские, богатые,
незатертые рифмы: "пропасть-пропуск", "пли-земли". "Пли" у нас было
и бодрым, и резким, и громким, и тихим. Но только приговоренный вдруг
поймет, какое же это все-таки дурацкое слово. И образ: залп, выдающий
пропуск. Так скажет не кабинетный рифмоплет, это мир солдата на войне.

Особое мастерство демонстрирует поэт, насыщая свои стансы рифмами:

Я ж не ихнего замеса,

я сбегу.

Я ж на ихнем ни бельмеса,

ни гу-гу.

В песне "Как призывный набат" особое художественное воздействие
достигается редкой в русской поэзии тех лет составной дактилической
рифмой:

Как призывный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги,

Значит, скоро и нам - уходить и прощаться без слов.

По нехоженным тропам протопали лошади, лошади,

Неизвестно, к какому концу унося седоков.



Значит, время иное, лихое, но счастье, как встарь, ищи!

И в погоню за ним мы летим, убегающим, вслед.

Только вот, в этой скачке теряем мы лучших товарищей,

На скаку не заметив, что рядом товарищей нет.



И еще будем долго огни принимать за пожары мы,

Будет долго казаться зловещим нам скрип сапогов.

Про войну будут детские игры с названьями старыми,

И людей будем долго делить на своих и врагов.



Но когда отгрохочет, когда отгорит и отплачется,

И когда наши кони устанут под нами скакать,

И когда наши девушки сменят шинели на платьица,

Не забыть бы тогда, не простить бы и не прозевать!



Поэт Лев Озеров опубликовал в середине 1970-х в "Вопросах литературы"
статью "Ода эпитету". Там он писал: "Покажи мне свой эпитет, и я
скажу, какой ты поэт". У Высоцкого эпитеты - по-настоящему
поэтические, неожидаемые определения, а не затертые, кочующие из
одних стихов в другие скучные, блеклые прилагательные. В "Утренней
гимнастике" бег на месте - общепримиряющий. А "навязчивый сервис" на
Канатчиковой даче из песни "Жертва телевидения"?

Высоцкий обновил поэтическую лексику, умело используя просторечия,
профессионализмы, городской жаргон. Даже мертвые канцеляризмы играют
у него новыми красками, оживают в его волшебной строке. (В "Братских
могилах": "Здесь нет ни одной персональной судьбы...")

Высоцкий учит вглядываться в корень слова, возвращаться к истокам
родной речи. Услышишь:


"В ресторане по стенкам висят тут и там

"Три медведя", расстрелянный витязь...

(Случай в ресторане)


и сначала вздрогнешь от неожиданности. Картина на древний сюжет - и
это современное нам слово. А потом сообразишь: ведь витязь
действительно расстрелянный - у него в груди стрела.

Как можно описать стрельбу? Стреляют, пялят - все это уже было, слабо,
жидковато для настоящей поэзии. У ВВ в "Охоте на волков":


"Из-за ели хлопочут двустволки".


Как истинный поэт Высоцкий постоянно играет словами, переиначивает их,
заставляет звучать по-новому, сам придумывает новые слова. Я уже не
помню, кто преподавал в Литинституте на поэтических семинарах, но
именно его должны были приглашать для занятий с начинающими поэтами.
Вот человек, у которого должны были учиться поэтическому мастерству
мои сокурсники-стихоплеты.

Один ученый-литературовед в тех же 70-х годах заявил мне, что поэзия
Высоцкого слабеет на бумаге, без его голоса. "Его песни впечатляют, а
напечатанные как стихи - нет". Так говорят и пишут те, кто не совсем
разбирается в поэзии. "Без пения его тексты бледные". А зачем их не
петь?

Я понимаю этих "критиков": обаяние личности Высоцкого, сила его
завораживающего голоса столь велики, что когда видишь строки
напечатанными, в первую минуту не воспринимаешь их. Но вменять это
Высоцкому в вину? Все равно, что цветной фильм, где краски являются
слагаемыми образной структуры, упрекнуть в том, что на черно-белом
экране он уже не столь впечатляет. Цвет использован как
дополнительная слагаемая поэтичности. Рядовой обыватель, читая пьесу,
даже самую талантливую, не увидит, не почувствует того, что он же
почувствует, когда будет смотреть спектакль. Для него это какой-то
блеклый невыразительный текст. От этого художественная ценность пьесы
нисколько не уменьшается. В ней спрятано то, что увидит в тексте
только режиссер, и потом обязательно почувствует зритель в театре,
на спектакле. Требовать от драматурга, чтобы его пьесы были интересны
еще и при чтении - это излишне. Это разные жанры. И напротив:
рукопись, которая является хорошим чтивом, не всегда станет пьесой.

Приведу аналогию: простой человек в отрезе ткани увидит просто тряпку,
и только хороший портной увидит в нем будущий наряд.

Но повторяю: и написанные на бумаге, и выведенные на экран компьютера
строки Высоцкого - настоящая поэзия.

Поверхностному взгляду на творчество Высоцкого способствовало
распространенное заблуждение, будто бы сочинения, предназначенные для
песенного исполнения - какой-то облегченный вариант поэзии. Не может
человек, дескать, писать настоящие стихи, вот и пробавляется песнями.
На самом же деле все как раз наоборот.

Если любая настоящая песня может быть стихотворением, то далеко не
каждое стихотворение может стать песней. Не отказываясь ни от одного
из художественных достижений поэзии, песня выдвигает дополнительные
условия.

Я сказал бы, что не песня - суррогат поэзии, а написанные на бумаге
стихи - суррогат настоящей поэзии, которая от рождения должна была
звучать, поэтому она, поэзия, пользуется звучащими средствами
художественного воздействия: рифма, аллитерации, ассонансы.
Смотрите, как все это играет у Высоцкого:


"Без умолку безумная девица

кричала: "Ясно вижу Трою, павшей в прах".

"По нехоженным тропам протопали лошади"


Много было споров: к какому жанру отнести творчество Высоцкого? Я не
говорю уже о таких ярлыках, как "хулиганские" песни, блатные,
туристские. Самым лестным считалось сказать, что это - городской
романс. Словосочетание нелепейшее. Что, есть негородской романс?
Деревенский?

В 70-х годах было много тех, кто вполне искренне заблуждался, считая
песни Высоцкого второсортными, суррогатом настоящей поэзии.

"Кабацкие песни", - бросали они пренебрежительно. Никогда не мог
понять - что в них кабацкого? Кабаком называют ресторан. Где, в каком
ресторане для подвыпивших, жующих посетителей пели песни Высоцкого?
Слушали его иначе. Несколько человек собирались у старенького
магнитофона и сидели, стараясь не упустить ни одного слова - сквозь
треск и шум третьей, пятой копии. Но чаще всего слушали в одиночку.

Статья целиком: